говорить с тобой - балкон ожиданий
казалось, пожаром занялся невидимый край океана. Он поглощал облака, прогрызая их пламенем, напускался горячим в умеренный холод тонов и, укрепляясь на западе, полз в разрастании, подгоняемый красящим небо ходом часов. От него горел воздух и волны носились с венцами подпалин. Мерцали под светом разрытые солнцем луга. И воды краснели, густели оттенком плывущие гряды, и в жженые шрамы втирался прибой. И все же при этом царила прохлада. Все вокруг изнывало от жара, в небесах полыхал саламандровый цвет орхидей, но холодно так, как бывает лишь утром, когда проявляется призрак вчерашних потерь...

он поежился снова же с мыслью о Саэ. Втянул с усилием плечи, заглубляя в отверстиях куртки кисти, и немного бездумно откинулся на спину, сравнявшись глазами с границей двух дней. Он видел Саэ и там, среди отблесков. Это его рыжина полоскалась под сводом, развеваясь в рябом отражении воды, и она же рассеялась в зыбкости мрака, завесив пространство тесьмой бахромы.

образ брата преследовал, ткался чертами. Замешкайся в мыслях, увязнувши в памяти, и облако станет подушкой, по которой пушисто раскинулись пряди, а пролитый блик округлится щекой. Пальцы из прожилок тени зависнут, чуть робкие. Тогда их касания еще не созрели в тоске, и Рин касался с «хочу», не зная о страждущем слове «желаю», не сознавая как будто раздельность их тел, ощущая естественной любую физичную связанность. Он еще прикасался без трепета, просто дотрагиваясь. Для него это было течением, которым он относился за Саэ, вымываемый в чувства, в потребность, в его осмысленно сложенный ритм, подчиняясь решениям брата как мяч, влекомый к воротам то быстро, то медленно... Он делал это бездумно, ведясь за спонтанностью, и целоваться в те годы значило столько же, сколько чувствовать руку зажатой в своей. Нерешительность была еще краткой - паузой вслушивания, - и легкость «смотри» сползала оттоком на области «чувствуй», неся за одним откровением другое, точно Саэ сближал его с миром телесно, вверяя разморенной коже тактильный совет.

прибой незаметно смягчился до шороха простыней. В них утопали согнутые пальцы, взбивавшие складки дрожанием ног, и волны шептали, распевно баюкали взмыленный трепет, а мир искажался в блаженстве и вяз в слепоте.   
 
«Брат...» - Раздавалось чуть слышно из шелеста пены. «Брат» — это больше, чем Саэ, больше, чем Рин. Оно подавалось рукой и рождалось на выдохе, воплощая отчасти само настроение среды: то чарующе плавно сливаясь с поверхностью штиля, то вдруг подлетая от швального ветра игры. «Брат» — это глубже, чем родственность, шире, чем слово. Оно означало для Рина так много, что не вместилось бы в узкие рамки ролей и имен, и поэтому Саэ, названный братом, облачался им в жадное твердое «мой» ...

огонь вдалеке разгорался сильнее.

пальцы Рина как будто горели в костре, частично исчезнув в затылочном вихре, и жар овевал его шею, горели ожогом следы колеи, и пальцы Саэ в перчатках вцеплялись как когти, борясь с ним в спокойном усердии солнца, что все оттесняло приход синевы. Ему бы хотелось быть с Саэ жестоким... Хотя бы в стиснутых метках и вдавленном прикусе, ритмично оттиснутых вжатием в стену, где в схватке равнялась их стыдная спаянность и руки вот-вот бы могли ухватиться за шею. В тот день Рин почти ненавидел его. Он почти говорил это вслух; взбешенно вгрызаясь в ничтожную горсть перерыва, вспоминая и вечер в обвалинах снега, и унизительный жест приглашения Шидо. Он почти проклинал его, укоряя толчками сродни оплеухам, вторгаясь сильнее, чем просто врезанием бедер, стараясь сдернуть с лица равнодушную сдержанность и выдоить стон из бесстрастия губ. Он хотел сделать больно, но думал об этом в запале момента. Желал уколоть его мыслью, которой никак не хватало отмщения, и именно в ней обретал вседозволенность вымысла, применяя ту злость, какая в действительном мире могла только щериться.

Рин ни за что бы не смог причинить ему вред. Не с той надрывной любовью, что изнывала в раздельности; не когда шипение Саэ врезано струнно, пробирая щипками горящие жилы; не в том, как черпалось дыхание в слиянии ртов; не там, где брат проявлялся теплом при холодных отливах. Чувства к Саэ делали Рина бессильным. Он злился беспомощно, ничего, в самом деле, не делая, вгрызаясь, врываясь в него обещанием, но всегда замирая до ранящих выплесков. Конечно, ему бы хотелось ударить. Он хотел бы наброситься зверем, столкнувшись в обычности жизни с запалом футбола, освобождая чувства не только на поле, сумев их выразить емче, чем в точечном прессинге. Передать свою злость не мячу, наделяемом сдержанной ролью посредника, а примкнуть к его коже соразмерно искусственной, пуская горевшую в реберной клетке обиду как ток. Но Саэ был слишком...

был исполнен закатными красками, озвучен прохладным прибытием волн. Он обводил его щеки и сглаживал мысли, усмиряя собой же зажженный огонь, и Рин обмякал, обмирая с тщедушным вниманием к нежности, слабея настолько, что брат бы смог изгибать его куклой, вверяя желаниям игрушечным телом...

телефон отчего-то стал больше, раздавши карман. Он ощущался как камень в середине усталости, чей вес набирался с убытием сил, и теперь казался разбухшим, распертым статьей, что вновь заземлила воздушность грезы. Рин снова уперся в нее. Прошел в своих размышлениях по кругу, опять зацепившись за низкий порог, и она потянула, одернула, вернула прежнюю связанность с миром, возникнув среди его мыслей рифовым кряжем, разбивши их стройность в рассыпистость пены. Поддался ли Саэ? Позволил ли бреши возникнуть в своих безупречных расчётах, отправив их в прошлый заснеженный день? Был ли то шанс для него или, может, к воротам команду провел просто случай, или, может, своим появлением Исаги прервал диалог, который только начал зарождаться в немом диалоге? Он будто... почти что сказал. Выразил связь не словами, но химией чувствования, пробравшись в Саэ иначе, чем в буйстве разрыва меж таймами, транслируя чувства незримо, невидимой аурой. Как жар или холод; сопрягшись как пазлы, мгновением вернувшись к той безупречной заточенности, когда один продлевал положение другого, сработавши раньше разумной осознанности.

что если...?   

постепенно от глаз отходила туманность, пробилась подвижность, и вскоре образы стихли, померкли пейзажи, и Рин обратно скользнул в посеревший момент. Разгоревшийся вид потускнел подобием выцветшей краски, и старилось солнце, под ним загрубел океан, и волны двигались медленно, а ветер дул сонно, и всему уже не хватало былой оживленности, хотя все осталось таким же, каким представало пред ним до ухода в себя.

воспоминания были насыщеннее, находясь к нему ближе того, что жило в настоящем, и поэтому Рин с равнодушием встретил шаги, бесцветно восприняв чужое присутствие. Даже взглянул на пришедшего так, как будто его рисовала тоска, попытавшись не слишком старательно скрасить действительность. Только потом он напрягся, невидимо дернувшись, и пристыженно бросил блуждание грезами, отвернувшись тотчас же, поспешнее нужного, закрывшись, замкнувшись от шедшего Саэ.

он еще проживал его прошлым, едва облегченным недугом. Приняв осевшую в мыслях конечность свершенного, где сменялись сезонами детство и юность, - и был не готов к восприятию нового, закосневший настолько в своем устоявшемся видении брата, что тот, настоящий, сначала был спутан им с тенью того, о котором он думал. 

Рин ничего не сказал. Ни шелохнулся, ни обозначился в зрении Саэ как что-то реальное, замерши так же, как образы, что постепенно распутывались, разделяя внешнее с внутренним. Возвращаясь к тому, чтобы быть просто солнцем и небом, волнами и камнями, срываясь с братьев Итоши покровом, смягчавшим их злую любовную властность...

с десяток ярких вспышек за раз и одному богу известно, почему кристофер так и не успел так некстати закрыть глаза, как произошло на прошлой съемке. в очередной раз заставив себя смириться и собрав всю волю в кулак, он провел последние три часа в бешеном режиме, стараясь успеть завершить фотосессию немного раньше запланированного срока: тело уже изнывало от отсутствия тренировок, поэтому чану хотелось заглянуть в зал хотя бы на сорок минут, но прежде – хорошо подкрепиться дома. пока все получалось излишне идеально, что удивляло: ещё никогда ранее день не был настолько удачным: всегда что-то случалось. поэтому бан внимательно следил за людьми на площадке: может быть сейчас хватит одного недовольного взгляда и все наработанные кадры полетят в мусорную корзину. придётся снова переодеваться в брендовые вещи и вставать в те же самые позы. но пока он видел только довольные лица и слышал одобрительные комментарии.

поэтому, когда фотограф показал ему большой палец и поблагодарил за съемку, лидер не мог поверить, что сегодня судьба буквально благоволит.  глубоко поклонившись каждому, он поблагодарил всех за сотрудничество и, отсмотрев кадры, согласовал с менеджером те, что будут использованы в рекламе бренда fendi. на этот раз были ещё и аксессуары, парочка из которых настолько понравились бану, что представитель пообещал отправить их почтой. внутри мужчины – спокойствие и мелкие крупицы радости, коих он не испытывал уже очень долгое время. постоянная жизнь в режиме полной боевой готовности: планы рушатся, что-то срывается, а сроки горят, а затем – неделя до камбэка, презентация альбома, а треки даже не сведены. откровенно говоря, чан уже настолько устал решать все вопросы, что забыл, как отдыхают нормальные люди. лично он видит отдых в тренировках, особенно в самом конце, когда он стоит под горячими струями из лейки душа, обдумывая план уже не следующий день. именно в те моменты он ощущает себя по-настоящему счастливым. но из-за безумного графика, крису пришлось пропустить три дня в зале, так что, сегодня он просто обязан сделать всё, как нужно.

когда все рабочие моменты были обсуждены, а машина уже ожидала лидера группы stray kids внизу, он смог наконец выдохнуть. сейчас он сядет в автомобиль, его довезут до дома, где он перехватит что-то быстро на кухне и, перекинув спортивную сумку через плечо, отлучится в зал. быть может, ему повезёт, и он встретит там кого-то из знакомых айдолов и тренировка пройдет чуть живее и веселее обычного.

оказавшись на удобном сиденье машины, кристофер откинул голову и сделал глубокий вдох и выдох. даже не верится до самого конца, что он может сделать наконец то, что так хочется. мужчина прикрыл глаза на какое-то время, ярко представляя всевозможные варианты развития событий, но везде он чётко видел одно – он безмерно счастлив, ведь сегодняшний день – идеальный.

с этими мыслями он доехал до общежития, вышел из машины и попрощался с шофером. более того, он даже начал напевать новую, возникшую из ниоткуда мелодию. главное запомнить её мотив, чтобы немного погодя, через часа три-четыре, воспроизвести на синтезаторе. кто знает, может быть он скоро напишет новую песню? даже в голове не укладывалось, что всё происходит действительно с ним и настолько удачно.

он толкнул дверь, громко крикнул: «я дома!» и, чуть ли не пританцовывая, прошел дальше. в нос ударил запах какой-то еды. явно ощущались острые нотки кимчи, но вкупе с остальной ароматикой было похоже на какой-то незамысловатый шедевр. неужели всё действительно настолько хорошо, что он даже в кои-то веке нормально поест и не еду из доставки? вот любопытно, кто же сегодня оказался на кухне?

выяснить не так уж и сложно: правда почему-то где-то в глубине души закралось сомнение. кристофер даже подумал о том, что ему не стоит проверять кухню, лучше сделать это немного позднее, но всё же свернул, как будто бы невзначай. он не планировал заходить – только заглянуть, дабы умерить свое любопытство, однако, когда его взору предстала полная картина происходящего, он не смог даже хоть что-то вымолвить.

с приоткрытым от удивления ртом, бан чан неспешно зашёл на кухню и закрыл глаза ладонями. «это какая-то ерунда, такого не может быть», — пронеслись тревожно мысли в его голове. стены, пол, кухонный гарнитур. всё было измазано в чем-то непонятном. всюду валялся мусор, грязная посуда и мятые салфетки. мужчина отнял ладони от лица и сжал пальцы, расположив ладони на груди, оценивая масштабы трагедии.

— что здесь произошло? – пока ещё спокойным тоном поинтересовался он у чонина, который стоял, словно рождественская ёлка, посреди всего этого великолепия. внутри всё закипало с невероятной скоростью: бан никогда не умел правильно справляться со своей агрессией, но он очень не хотел, чтобы самому младшему участнику группы досталось от него. с другой стороны, если весь этот беспорядок учудил именно он – наказание последует незамедлительно. и на этот раз он не будет никого жалеть. – то ты сделал с кухней, ян чонин?

голос мужчины дрогнул, он буквально почувствовал, как по всему телу разливается озлобленность и ярость. руки опустились вниз, сжимаясь в кулаки. до взрыва вулкана по имени бан чан осталось меньше минуты.