данте моретти  •  dante moretti ^[28|430]


fc: damiano david
вампир • деятельность на твой вкус

[indent][indent][indent]«танго на битом стекле»

[indent]венеция конца шестнадцатого века научила данте двум вещам: маски скрывают всё, а истинное наслаждение всегда пахнет кровью. к моменту их встречи с соней в париже в 1889 году он уже был трехсотлетним хищником, пресыщенным вечностью. соня тогда была еще «правильной» дочерью в руках доминика [их общего создателя], и данте стал для нее запретным плодом. он ворвался в ее стерильную жизнь, научив чувствовать пульс под кожей, а не только холод стали.

[indent]в 1920-х в чикаго их связь превратилась в то, что доминик назвал «эмоциональной чумой». они практиковали обмен кровью, создав ментальную петлю, которая едва не стоила им обоим рассудка. точкой невозврата стала идора — личная ведьма доминика. она нашла их и попыталась вразумить соню, предостерегая ту от фатального влияния данте. моретти не стал слушать — он просто сломал ей шею, а соня… соня промолчала. она не побежала к «отцу» с признанием, побоявшись его разочарования. этот секрет стал их первой настоящей клятвой на крови.

[indent]финал наступил, когда доминик, почуяв неладное, пригрозил лично вырвать данте сердце. моретти не стал дожидаться казни — он пришел к соне с ультиматумом: «мы уходим сейчас, или этот мир сгорит для нас обоих». он не принял отказа, и их прощание на пирсе озера мичиган превратилось в кровавую потасовку. соня выбрала верность доминику. она вонзила кол в сердце данте, но не смогла провернуть его до конца. она оставила его гнить в воде, веря, что солнце закончит дело. его спасла ведьма-должница, и спустя сто лет он вернулся.

[indent][indent][indent]от лица Данте . . .

[indent]ты ведь думала, что секреты умеют только разлагаться, правда, love?

[indent] четыре столетия — это слишком долгий срок, чтобы научиться прощать, но вполне достаточный, чтобы отточить ненависть до блеска бритвы. ты помнишь вкус озерной воды и ржавчины на своих губах в ту ночь, когда твой клинок вошел мне точно между ребер? я видел в твоих глазах не ненависть — о нет, там была лишь трусость. страх перед «папочкой», который мог узнать, что его идеальная дочь позволила мне прикончить его любимую ведьму. ты оставила меня умирать, соня, и это было самым нежным, что ты когда-либо для меня сделала. ты подарила мне свободу ненавидеть тебя целый век.

[indent] и вот я здесь. в твоем стерильном, пахнущем неоном и дорогим парфюмом клубе. смотрю, как ты вытираешь кровь с манжет, изображая из себя верную наследницу империи. но я-то знаю правду, кошка. я видел тебя настоящую еще в париже, когда ты впервые позволила себе сорваться с поводка. я помню, как ты замерла над телом идоры, и как в твоем взгляде расчет победил преданность. ты ведь до сих пор не сказала ему, куда делась его ведьма, верно? ты носишь этот труп в своем шкафу уже сто лет, и он начинает смердеть.

[indent] ты можешь натравить на меня всех псов мэдсена. можешь снова попытаться вырвать мне сердце, как он обещал когда-то. но ты ведь чувствуешь этот зуд под кожей? это наша связь, соня. та самая нить, которую мы сплели из крови и лжи еще в чикаго. я вернулся не для того, чтобы мстить. я вернулся, чтобы сжечь твой кукольный домик до основания и посмотреть, как ты будешь танцевать в этом пламени, когда доминик узнает, чью сторону ты выбрала на самом деле в том переулке.

[indent]— скучала по мне, маленькая лгунья? — голос хриплый, пропитанный дымом и четырехсотлетней жаждой. ты чувствуешь мой запах — старой венеции, табака и той самой опасности, от которой у тебя подкашиваются колени. ты можешь врать доминику. можешь врать миру. но мне ты не соврешь. ты всё еще та девочка, которая хочет сжечь этот мир, и я — единственная спичка, которая тебе для этого нужна.

[indent] ну же, соня. доставай свой кол. проверим, дрогнет ли твоя рука на этот раз, когда я начну рассказывать нашему «отцу» сказку о мертвой ведьме и его преданной дочери. или ты наконец-то позволишь себе сойти с ума вместе со мной?

[indent][indent]шах и мат, соня. твой личный дьявол вернулся домой и на этот раз я не дам тебе закрыть глаза

дополнительно: давай танцевать на костях вместе. любить _ ненавидеть _ гореть. за всеми подробностями в личку, с тебя актив и красивые посты, с меня сейм. если у тебя лапки - одену. если свои идеи - выслушаю. пишу от второго, лапсом. предпочитаю посты - эмоции. любишь такое? значит мы поладим

placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

Q u e l q u e   p a r t   a v a n t   l ' a u b e
Q u a n d   l a   l u m i и r e   v e u t   no u s  v o i r

саша медленно открывает треснутую дверцу шкафа и ее белоснежные балетки почти мгновенно пропитываются кровью. кровь заливается в половицы, в каждую трещину и царапину на дорогом паркете, но ее настолько много, что даже дерево уже не в силах впитать ее всю. десять тел, израненных сотнями ран, изломанные, хаотично разбросаны по большому залу, где совсем недавно они собирались к рождественскому ужину. глаза их, если не безжалостно выколоты, то открыты и полны ужаса, который был последним, что они узнали перед смертью. она садится прямо в море крови из тела ее отца и достает ритуальный нож из его сердца. подтаскивает к нему холодное тело матери, чтобы они лежали рядом. кажется, судя по дыре в ее груди, ее сердце они просто вырезали. когда она поднимается, чтобы дойти до тела мортимера, в ноги будто залили жидкий свинец и каждый шаг дается с трудом. она опускается на колени прямо в его кровь. дрожащие руки касаются холодной щеки. мертв. конечно, он был мертв. они не тронули его лица, и даже сейчас оставался таким же прекрасным как при жизни, только линзы его очков треснули по краям оправы, но она все равно аккуратно поправляет их на его лице, как это делал он сам. саша не думает, что это конец. саша не готова поверить, что это конец. дрожащими руками она пытается зажечь свечи и благовония, рисует бесконечные руны и сквозь слезы шепчет все известные ей заклинания об исцелении, которые она знает, прижимая ладонь к сердцу брата, надеясь, что мотор его жизни вновь запустится. она вспоминает все тексты, к которым ей запрещали прикасаться, но она все равно умудрилась запомнить каждый из них. оно должно было сработать, иначе зачем нужен сам концепт магии, которая может вернуть к жизни? но ни магия, ни смертная реанимация не помогает вернуть к жизни, лишь все больше и больше его ребер трещат под ее ладонями, когда она вновь и вновь пытается заставить его сердце биться, и в ответ отзывается лишь тишина. когда за ее спиной эхом отдаются шаги, она даже не поворачивается, обессиленно обнимая тело мортимера, покрытая его кровью как грехом, который никогда не смыть ни с души, ни с тела. - ты знала, что это случится, когда оставила меня в живых. я просто отдаю долг. она ждет ножа, который бы вонзился прямо в позвоночник, огонь или проклятие, чтобы кости сломались изнутри на мелкие осколки, превратив ее в ничто, но в ответ лишь тишина. конечно. остаться в живых и было самым жестоким наказанием.

[indent]саша снова просыпается, лишь чудом не закричав. возможно, уже привыкла к кошмарам, а может связки стерлись к черту, застряв в этом колесе сансары и фильме ужасов с одним и с тем же сюжетом каждую ночь. она маниакально осматривает свое тело - касается лица, рук, ног, шеи, но на них нет и капли крови, которой слишком много в ее снах. за окном еще глубокая ночь, на прикроватных часах нет даже трех ночи. ладони сами тянутся к спасательному пузырьку, заранее подготовленному перед сном, зная, что это дерьмо случится вновь. она выпивает таблетку, запивая ледяной водой, чувствуя ее путь по пищеводу, пока она не застывает в желудке, и наивно надеется, что это поможет ей, сможет как-то притупить боль, даже если это не помогало никогда. от чувства вины и надвигающегося предчувствия опасности не спасет даже магия.

[indent]дерьмо.

[indent]дрожь так и не желает покидать тело, найдя внутри нее такое уютное пристанище. голова раскалывается на части, настолько, что саша готова ударяться ею об стены, пока не размозжит до черепа, но не лишает себя надежды, что все прекратится самостоятельно. каждый раз, когда она просыпалась, в ней также возрождалась и ненависть и сегодня не было исключением. ненависть к нему, в основном, но больше к самой себе. за то, что ничего не сделала тогда. за то, что ничего не делает сейчас, хотя вместо сна ей стоило ставить больше защиты на дом и на каждого в нем, проливать кровь за их жизнь, что угодно, но не делать вид, что ничего не происходит и давать вине пожирать ее заживо. как показало время, не все грехи можно отпустить. некоторые остаются с людьми до самой их смерти и после, подливая масло в огонь под котлом в аду, где им суждено вариться до скончания времен. хотя ад, кажется, пришел к ней уже самостоятельно.

[indent]пятки наконец-то медленно касаются холодного пола и она находит в себе силы встать, несмотря на дрожь в коленях, и дойти до небольшого туалетного столика у стены. саша суеверна, слишком суеверна для кого-то, как она. зеркало закрыто темной тканью, которую приходится стащить одним резким движением. в отражении - худощавое тело, уставшее, слегка напуганное, бледное лицо, но полный решимости взгляд. руки сами находят свечи, и расставляют их напротив зеркала на автомате, как проделывали уже сотню раз до этого. огонь загорается на фитилях, как и на маленьком мотке с травами и благовониями, резкий запах которых очень быстро окутывает ее разум и опьяняет, дурманит собой. она нервно теребит колоду с картами, пока ее глаза пытаются увидеть хоть что-то в отражении. саша не знает, что именно ей хочется увидеть, чего она ждет и увидит ли она хоть что-то, но проделывает этот ритуал почти каждый день. она верит, что если бы она смогла увидеть будущее - это было бы проклятием, но также и даром, которым она была бы обязана воспользоваться.

[indent]но ей не нужно знать будущее.

[indent]ей нужно знать, что ее кошмары не настоящее предзнаменование, а просто последствие ее тупости.

[indent]заслуженно, блять.

[indent]огонь потухает также быстро, как загорелся, когда отражение остается пустым, а на картах три раза подряд выпадает верховная жрица, будто насмехаясь над ней еще больше.

[indent]тебе не надо этого знать, говорят карты.
[indent]доверься своей интуиции, говорят они.
[indent]интуиция говорила только то, что ей пиздец.

[indent]саша оставляет благовония и травы тлеть на серебряном подносе, окуривая комнату, будто это поможет очистить ее от кошмаров и поганой энергии, даже если она знает, что самая херовая энергия здесь это она сама. ноги сами ведут ее к двери, вниз по темному коридору, где даже в кромешной темноте она сможет найти дорогу вслепую, просто по памяти, по тем нитям, связывающих их. кто-то скажет кровь, род, судьба, семейные узы, которые не разорвать. кровь превыше всего, конечно же, так твердит кодекс, так твердит отец, и саша с этим даже не спорит, но знает, что важнее крови только то, как ею распоряжаются.

[indent][мортимер и александра распорядились своей так, что дороже друг другу теперь никого не найти.]

[indent]она не стучит - знает, что впустил бы и так, пока один. если бы был не один, он бы сказал заранее, подмигнул, намекнул, нашептал, чтобы точно знала, что сегодня тревожить не стоит, как и рассказывать остальным, почему. старая дверная ручка поддается с трудом, как и в детстве, с единственной разницей, что теперь ей не сложно до нее дотянуться. её не слышно, когда босые ноги утопают в мягком ковре и она идет прямо к кровати, которая лишь немного прогибается под ее весом.

[indent]- морти, - тихо шепчет, мягко касаясь плеча брата, предупреждая и говоря прости меня за беспокойство и грехи, что ему неизвестны, одним касанием, и залезает рядом под одеяло, будто ей снова двенадцать, прячась у него под рукой. - снова кошмары.

T o i   e t   m o i   ,   d a n s   l a   n u i t   o n   t r o u v e r a
Q u e l q u e   p a r t   o щ   d й p o s e r   l e s   f l e u r s

завтра закину