ЭТЕЛЬВУЛЬФ БРАНДТ

королевский хускарл Виндхельма, кронпринц одного из северных королевств ²⁵
[ fc: kit harington ]
человек / северные королевства / 25.01.1467

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ:
Харвальд - отец, ярл одного из ленов Ледракса, убит старшим братом.
Эйла - мать, умерла от неизвестной хвори.
Сигтригг - дядя, король одного из северных королевств.

Dem Ende treiben wir entgegen
Keine Rast, nur vorwärtsstreben
Am Ufer winkt Unendlichkeit
Gefangen so im Fluss dеr Zeit
Ему снится один и тот же кошмар из раза в раз. Память Этельвульфа словно калейдоскоп меняет постоянно узор, но никак не может сложиться в единую картинку, словно не хватает дополнительных осколков, что были потеряны очень давно в чертогах разума. Он снова и снова прокручивает эти цветные стеклышки, они складываются во что-то новое, но каждый раз рассыпаются.
Ночной кошмар начинается всегда приятно. Ему снятся эпизоды из детства. Они пропитаны запахом дыма очага и хвои. Он держит в руке деревянный меч, пахнущий смолой. Ему сниться отец – он стоит напротив. Он большой, как скала, с руками в старых шрамах и глазами цвета северного моря. «Держи оружие крепче, сын,» - голос кажется строгим, но взгляд мягкий. Они сражаются деревянными клинками. Этельвульф смеется, и отец смеется вместе с ним. Отец забирает его в свои объятья, обнимает крепко. И в эти минуты мир кажется целым.
А затем что-то меняется.
Краски меркнут, реальность трещит по швам. Ледяной ветер пронизывает насквозь до костей. Отец перестает улыбаться. Он смотрит куда-то за спину Этельвульфа, и в его глазах появляется страх. Не за себя. За него.
«Беги», - говорит отец, голос чужой, хриплый, - «Беги!»
Но Этельвульф не может шевельнуться, ноги завязли в сугробах, а вокруг усиливается метель, застилая снегом глаза. Отец отдаляется, расстояние между ними всё больше. А сквозь снежную пелену прослеживается очень знакомый силуэт, но лица не видно. Никак не разглядеть. В его руке кинжал с медвежьей головой на рукояти, который вонзается в тело. Отец падает на колени, по рукам стекает кровь, окропляя слепящую снежную белизну.   
Этельвульф кричит, но звук тонет в метели. Он видит кровь на снегу. Он видит, как отец умирает и ничего не может сделать. Человек без лица вытирает клинок и поворачивается к нему. Этельвульф хочет броситься, хочет ударить, хочет его смерти. Не меньше того, как хочет понять - кто он, увидеть наконец-то лицо. Но под ногами оказывается обрыв, он оступается и падает. Время растягивается, как тягучая карамель. Руки в беспомощности пытаются поймать воздух. Бесконечно, все это длится слишком долго. Но вдруг ледяная вода заполнила собой всё пространство вокруг, заполняя и альвеолы в легких.
Он просыпается с криком, который застревает в горле, с глубоким надрывным вдохом. Сердце колотится, как пойманная птица, рубаха прилипла к спине, руки трясутся. Мир вокруг снова становится реальным и осязаемым.
«Ты должен жить. Ты должен помнить,» - где-то внутри еле слышно голос отца. Когда-то этот голос был громким, как шторм, теперь же он шелестит, как сухая листва под ногами.
Но Этельвульф не помнил. Голова, которую он повредил при падении, кажется, тогда ему было лет четырнадцать, когда пытался спастись от человека без лица, хранит лишь обрывки: лицо отца, отдельные единичные моменты из детства, звон клинков, свое имя. Но чем дальше, тем больше эти обрывки тускнеют.
«Ты не помнишь - кто ты, и это тоже хорошо. Значит, ты можешь стать кем угодно» - сказал ему как-то старый кузнец.
Этельвульф же не был с этим согласен. Он знает, что у него был дом. Знает, что у него был отец. Знает, что он был кем-то. Он не хотел становиться кем угодно. Он хотел стать собой. Тем мальчиком с деревянным мечом.
Шли годы. Он научился жить с дырой в прошлом. Выбора особо и не было, надо было выживать, а потому было не до поисков своих корней и истинной фамилии. Он мог позволить себе только быть здесь и сейчас, на этой дороге, где каждый шаг - это выбор между жизнью и смертью.
Волею судьбы, преодолевая годы боли, грязи и трудностей, Этельвульф оказался в одном из ленов Ледракса. В Виндхельме – место, которое вскоре стало для Брандта домом. Сначала он чистил конюшни и лошадей, но, однажды, был замечен командующим стражи в том, что отлично держит меч и имеет навык фехтования нехуже многих местных воинов, да и в седле держится, как полагается, будто вовсе и не был безродным конюхом. Долгие изнурительные тренировки с самого малолетства дали свои плоды, тело и руки всё еще помнили их. К тому же лен испытывал нехватку людей в городской страже, ему требовались верные и умелые воины, чтобы, когда потребуется, защитить Виндхельм. Поэтому его приняли, и он быстро смог доказать свою верность и показать на что способен благодаря бесконечно неспокойным временам в здешних краях.
Участвуя во всех сражениях, в том числе подавив смуту заговорщиков, тех, кто хотел власти, опираясь на предрассудки и нежелание видеть женщину у власти Виндхельма, Этельвульф стал мечом и щитом королевы. Он, как и большинство жителей королевства, видели всю ее отдачу, всё ее мудрое и справедливое правление. Стать королевским хускарлом Виндхельма, частью королевской стражи, было для Этельвульфа честью. Он не стал знатным. Не получил титула. Не попросил земли. Он остался тем, кем был – безродным выскочкой. Но теперь все знали, кто он. Тень Виндхельма – тот, кого бояться враги. Все знали, что за спиной королевы стоит человек, который не отступит. Который не предаст. Который умрет, но не позволит ей упасть.

СПОСОБНОСТИ И НАВЫКИ:
- Владеет различными видами оружия: особенно превосходен в фехтовании, как двуручным, так и одноручным мечом. Умело сражается даже ножом, если надо. Также умеет пользоваться луком и арбалетом, но менее успешно.
- Довольно неплохой наездник.
- Тактик и стратег. Успешен в военном деле.
- Навыки выживания: минимальные знания по первой помощи, ориентирование на местности, приготовление пищи из подручных средств, разбирается в травах. И всё прочее, что дал ему жизненный опыт.
- Ладит со многими животными и существами. Даже находится в «дружеских отношениях» с местным панцербьёрном. Не считает это какой-то особой способностью, говорит, что просто к каждому нужно найти свой индивидуальный подход.

ПРИМЕР ПОСТА

- Амикус, - его голос почти жизнерадостный, разносится по залу, - Друг мой, я должен перед тобой извиниться. Я украл твою спутницу. Увёл её прямо у тебя из-под носа. Это было... - он делает театральную паузу, подбирая слово, и его улыбка становится ещё шире, ещё обаятельнее, - бессовестно с моей стороны.
Он отпускает локоть Элинор, не отталкивая, но как бы передавая обратно, с рук на руки, как возвращают хозяину взятую на время ценную вещь. И при этом смотрит Амикусу прямо в глаза. Не моргая. Не отводя взгляда.
Себастиан смотрит на Амикуса, на этого взъерошенного, тёмного, хаотичного зверя, который стоит перед ним, нагло скалясь, и думает о том, что где-то в идеальном мире, в мире, лишённом свидетелей и светских условностей, он бы сейчас сделал с ним то, что заставило бы оркестр Малфоев сбиться с ритма. С ним бы он танцевал иначе, если бы им было позволено в этом застывшем скучном обществе что-то больше, чем короткие рукопожатия.
Он думает о том, как слизал бы с губ Амикуса этот дурацкий, торжествующий блеск. Как стёр бы с его лица выражение победителя медленно и методично, с наслаждением, превращая его в ту самую сломленную, стонущую, умоляющую версию, которую не видел никто, кроме Себастиана. И которую он коллекционирует по кускам, по нотам, по шрамам на теле.
Но вместо этого Мальсибер улыбается. Мягко. Почти рассеянно. С той особой, хорошо отрепетированной теплотой.
- Один, - произносит он наконец, и его голос низкий, бархатный с ленивой хрипотцой, - Я пришёл один, Амикус. В отличие от тебя, я не нуждаюсь в декорациях и никогда не привожу с собой закуску, если меня ждёт основное блюдо.
Она, эта глупая, жалкая, белобрысая моль, льнет и прижимается к Амикусу ближе. Ближе. Так, словно имеет на это право. Так, словно это ей решать, к кому прижиматься. Её тонкие пальцы, холёные, с дурацким перстеньком на мизинце комкают лацкан его фрака, и Себастьян смотрит на эти пальцы и представляет, как они будут хрустеть. Когда он будет ломать их методично, по одному суставу.
У Себастиана как всегда тысяча масок на лице и холодное спокойствие, а под толстой непробиваемой оболочкой плещется магма, бьется сильнее о края, опаляя разум, проникает в кровоток, распространяясь по всему телу и сжигая всё на своем пути.
Оно ворочается в нём. Медленно. Тяжелое, тёмное, влажное. Как гной под коркой. Как кровь под ногтем. Как дракон, проснувшийся от спячки и ещё не решивший, хочет ли он сожрать деревню или просто спалить её дотла из чистой прихоти.
Себастиан прекрасно осознает, что маленькая мисс Бишоп - просто реквизит. Просто инструмент в их общей, извращённой, бесконечной игре. И, возможно, если ей повезёт, Себастиан не станет разбирать её на части после того, как закончит с Амикусом. Возможно. Сейчас же ее невыносимо хотелось сначала схватить за волосы, эти её дурацкие, светлые, как солома волосы, и оторвать её от Амикуса. Медленно. С чувством. Чтобы она поняла. Чтобы испугалась. Чтобы в её глазах наконец появилось то самое выражение, которое должно быть у каждого, кто приближается к его, собственности. А затем уронить на каменный пол, как фарфоровую куклу, и смотреть, как она разлетается на осколки, как крошится ее черепушка и тускнеет взгляд.
Но.
Именно этого и хотел бы Кэрроу. Мальсибер видел в красках, как торжествующе ликовал бы Амикус. Как стоял бы с ухмылкой за его спиной, пока Себастиан потрошил бы хрупкое тело девчонки и вместе с тем выворачивал наизнанку перед ним свою душу, покорно стоя на обломках своего безразличия. И это буквально то же самое, что Мальсибер лично своими руками будет отдавать цепь, что тянется от его ошейника. Только это дорогого стоит и Амикус должен заслужить такую честь.
Поэтому на лице Себастьяна не дрогнет ни единая мышца. Рука не сожмёт бокал до треска богемского хрусталя. Он не подарит ни единой настоящей эмоции Амикусу, только натянутую аристократическую улыбку, ту самую, которая так нравится пожилым леди, которая заставляет миссис Забини щебетать «какой приятный молодой человек», и которая выбешивает Амикуса до скрежета зубов, до побелевших костяшек.
- Чем проще еда, тем быстрее она забывается. А настоящее блюдо - то, которое готовят часами и остаётся на языке навсегда, - он смотрит только на Амикуса поверх хрустальной кромки, когда допивает остатки вина и ставит бокал на поднос проплывающего мимо, а затем переводит взгляд на Элинор.
- Мисс Бишоп, - произносит он, и теперь его голос - сама любезность, - благодарю вас за компанию. Вы были глотком свежего воздуха в этом душном зале. Искренне надеюсь, что мы ещё встретимся, - он берёт её руку, подносит к губам, целует быстро, сухо, без тени интимности.
- Прошу простить меня. Этикет требует, чтобы я хотя бы прикоснулся к закускам, иначе Нарцисса мне не простит, - он наклоняется чуть ближе, понижая голос до конфиденциального шёпота, но ровно настолько громко, чтобы Амикус услышал каждое слово, - Главное не соблазниться на дешёвые десерты с пустым калорийным вздором, вкус которых приедается через ложку.
Себастиан позволяет коротко и игриво подмигнуть глупой леди, что сверкла всё ярче от внимания двух мужчин. Её щёки пылают, дыхание сбито, зрачки расширены. Банально. Скучно. Предсказуемо. Мальсибер готов поставить все свое наследство на то, что малышка Бишоп не поняла ни слова из сказанного, но ему это было и не надо. Все смыслы сказанного были направлены не ей.
Он выпрямляется. Встречается взглядом с Амикусом на долю секунды, на одно короткое, обжигающее мгновение и тут же прерывает это. Коротко кивает небрежно. Почти лениво. Как будто перед ним пустое место.
Малисбер разворачивает. Медленно. Без единого лишнего движения. И уходит.
Не оборачивается. Ни на секунду. Ни на долю секунды. Его спина пряма, его походка грациозна и нетороплива, как у кота, который знает, что мышь уже никуда не денется. Он скользит бесшумно, как тень. Себастиан чувствует взгляд спиной, каждым своим шрамом. Чувствует и не оборачивается.
Стол ломится от изысков. Малфои постарались на славу - серебряные подносы, фарфоровые блюда, крошечные канапе, похожие на ювелирные украшения. Себастиан обводит всё это холодным оценивающим взглядом. Паштет из гусиной печени маслянистый, розовато-серый - напоминает ему размозжённую мозговую ткань, которую он однажды извлекал из черепной коробки особенно крикливого маггла. Текстура почти идентична.
Он тянется к вазе с фруктами и ягодами, поддевая виноградину. Крупная, почти чёрная ягода.  Себастиан подносит её к губам, чувствуя пальцами прохладную, натянутую кожицу, такую же тугую, какой была роговица у той грязнокровки в прошлом году, когда он впервые попробовал без палочки просто большим пальцем надавить чуть сильнее. И хлопок.
Виноградина лопается во рту. Кожица трескается, мякоть выплёскивается на язык холодная, влажная, с привкусом сладости. Совсем как стекловидное тело, думает Мальсибер, медленно перекатывая остатки ягоды по нёбу. Он сглатывает. Медленно. С видимым удовольствием. И поворачивается ровно настолько, чтобы Амикус видел его лицо в профиль, чтобы видел, как кончик языка обводит губы, собирая остатки сока, как под кожей на горле движется кадык при глотке.