--
АДЕЛЬХАЙД ЭРЕНФОГЕЛЬ
( адель, эрцхафенская железная леди, последняя эренфогель - для всех, ада - только для фауста )

чародейка-магистр, член малого совета императора ⁵³
[ fc: lana parrilla ]
человек / эрцхафен / 02.02.1439

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ:
Карстен Эренфогель – отец, Хранитель Эрцхафена, мертв;
Мехтильда Эренфогель – мать, мертва;
Ханна Эренфогель – младшая сестра, мертва;
Альбрехт Эренфогель - младший брат, мертв;
Матиас Эренфогель - племянник, мертв.

Тарен Мондрагоне - племянник, император Эстрарии;
Ксавьер Мондрагоне - племянник, старший брат-близнец Тарена.

     Фауст

    (да, вот так просто, ведь именно этого мне сейчас больше всего не хватает)

    если когда-нибудь это письмо попадется тебе на глаза, не смей читать его и остановись прямо здесь. Скорее всего я либо сошла с ума - и тогда не имеет смысла все то, что я напишу дальше, - либо совершила одну из тех глупостей, которые в приличном обществе принято называть «ошибкой зрелой женщины». Последнее, разумеется, наиболее вероятно.

    Я не знаю, зачем я сижу сейчас за этим столом, наслаждаясь треском горящих поленьев в камине позади себя, и под шум дождя за стеклом пишу эти строки, поигрывая уже давно как пустым бокалом. Стоило бы его наполнить, но боюсь тогда я снова так и не продвинусь дальше нескольких абзацев, а больше попыток делать не стану. Эта - уже третья. Наверное.
    В общем, не спрашивай, почему я пишу тебе. Я и сама не знаю.
    Возможно потому, что порой бумаге проще доверить то, что осадком лежит вот уже сколько лет в глубинах моей души, непотревоженное и тяжелое. Возможно потому, что бумага не будет смотреть на меня такими до боли знакомыми глазами, в которых я уже с легкостью ловлю даже намек на какие-либо эмоции, не поднимет насмешливо бровь, когда я в очередной раз начну увиливать от неудобного мне ответа, и уж точно не будет ухмыляться в тот момент, когда я скажу что-нибудь особенно язвительное.
    Ты всегда был ужасно наблюдательным, и это один из самых твоих раздражающих недостатков, чтоб ты знал.
    Я могла бы тебе написать что-нибудь о политике, в очередной раз проговорить то, о чем мы без конца и так спорим. О положении империи. О том, почему ты не прав относительно захваченного Эрцхафена. Составить очередной список замечаний и претензий, снабдив каждый из пунктов дополнительным комментарием.
    Но сейчас, сидя в своих покоях в полном одиночестве и тишине, мне хочется рассказать тебе о себе. Не о той Адельхайд, которую знаешь не только ты, и даже не о той Аде, которую, как ты думаешь, ты знаешь, но о девочке, которая еще сама не знала, что уготовано ей судьбой, о девушке, которая не знала, чего сумеет достичь, о женщине, которая не знала, что выбирать человека и принадлежать человеку - не одно и то же. И с какими трудностями она столкнется, будучи даже уверенной, что может все.

    Пишу дальше от третьего лица, хочу абстрагироваться и, быть может, посмотреть на себя твоими глазами, понять, что сейчас со мной происходит и почему порой я стала замечать, что взгляд мне хочется задержать на тебе чуть дольше, а осознание этого вызывает доселе неведомое смущение. У меня, Адельхайд Эренфогель, которая сама кого угодно может спокойно вогнать в краску. Которая всю жизнь была уверена в том, что знает о себе абсолютно все. Какой кошмар. Мне хочется прямо сейчас разбить бокал в мелкое крошево, лишь бы заткнуть этот нескончаемый поток откровения, но я прекрасно понимаю, что это лишь отсрочит неизбежное, а посему нам надобно разобраться прямо сейчас. И если ты все-таки не послушал меня и добрался до этих строк, то ты заслуживаешь моего самого осуждающего взгляда, которым я когда-либо одаривала тебя.

***

    Она появилась на свет ранним морозным утром, когда рассвет еще не окончательно сумел победить ночную тьму. За окнами простирались земли Эрцхафена - суровый, каменистый край, почти неподвижный под толстым слоем выпавшего не так давно снега. И в тот час, когда первые серые полосы рассвета едва задребезжали, в доме Эренфогелей раздался громкий, звонкий крик новорожденной девочки: она словно бы возмущалась самим фактом своего появления на этот свет.
    В последствии все говорили, что ей очень повезло родиться первой дочерью Карстена Эренфогеля, Хранителя Эрцхафена. Буквально каждый встречный считал своим долгом сообщить о том, насколько она красива, умна, и какой же завидной партией и прекрасной будущей женой она является, разумеется, делая акцент на последнем. Задумывался ли кто-нибудь из них хотя бы раз о том, сколь много в жизни женщины может быть сказано всего лишь этими двумя словами? Не будущая правительница, путешественница или кто-либо еще - никаких достижений, будто она появилась на этот свет с огромной дырой внутри, в которую обязательно в будущем должен быть вставлен мужчина, став раз и навсегда ее центром мира и божеством, которому она должна будет служить изо дня в день.
    Разумеется, маленькой Адель говорили об этом совсем по-другому, выставляли все в радужном свете, пытались заставить ее поверить в то, что она и сама так считает, это - единственно верный правильный путь. Можно было записывать и перечитывать изо дня в день, словно мантру, заставляя беспокойный детский разум умолкнуть и поверить, что взрослые знают, как нужно. Как будет лучше именно ей.
    Ей следует помнить о положении семьи и быть достойной своего древнего рода, ее красота - дар и единственное оружие; хорошая женщина кротка и никогда не повысит на мужчину голос, она разговаривает тихо и нежно, излучает всегда только позитив, не смеется громко, не смотрит мужчине прямо в глаза, не задает лишних вопросов. Не бегает по дворам с мальчишками, не лазает по деревьям, не пачкает платье, не читает книги, которые приличным женщинам не положены. Не показывает характер, ничего не требует, со всем молча соглашается, не выбирает.

    Адельхайд Эренфогель была ужасной старшей дочерью и несносной представительницей женской половины их семьи. Она говорила громче, чем полагалось, и в ответ на недовольное шиканье со стороны родителей или слуг начинала говорить еще громче; она хохотала так звонко, что окружающие оборачивались с удивлением и ужасом в глазах; она задавала так много неуместных вопросов, что вскоре многие просто шарахались от нее, стараясь избежать очередного допроса. Для этих мест она была слишком громкая, слишком яркая, слишком неуместная.
    Если ей говорили, что «так не принято», она тотчас же спрашивала, «почему», словно этим своим извечным вопросом решила бросить вызов всему закостенелому обществу Эрцхафена. Она задавала его снова и снова, ставя под сомнение абсолютно все, к чему только мог дотянуться ее пытливый детский ум: почему решает только отец, почему мальчикам можно, а ей нельзя, почему женщине нельзя, почему любовь обязательно должна означать беспрекословное подчинение, а чуть позже - почему свобода мужчины называется достоинством, а свобода женщины - распущенностью, почему она должна выйти замуж за человека, которого даже никогда не видела и не слышала, только потому, что обе семьи считают этот брак выгодным? Почему? Вспоминая, Адель всегда казалось, что ту свою половину жизни, где она была под крышей родного дома, она провела, вечно задаваясь этим вопросом, а вторую, где она была сама по себе, доказывая, что ответа «так всегда было принято» ей недостаточно.

    А потом произошло то, что навсегда и бесповоротно изменило всю ее жизнь.
    Адель было десять, и она уже очень хорошо знала, что вещи отца лучше не трогать, однако недостаточно, чтобы считать подобные запреты хоть сколько-нибудь убедительными. Девочка в очередной раз ворвалась в комнату, пока отец был где-то в саду, вихрем пронеслась вдоль письменного стола, разметав по пути какие-то бумаги - ей срочно нужно было отыскать книгу, которую на днях нашла у нее служанка и отобрала. Искала на полке и не сразу заметила, как позади неожиданно вырос силуэт отца: она испуганно попятилась к камину и, всплеснув рукой, хотела отшутиться, но оправдание придумать не успела - пламя дернулось, приподнялось и потянулось к ней, повторяя только что проделанное ею движение. Инстинктивно она отпрянула, не понимая, что происходит, а отец быстро шагнул к ней и схватил за руку, не давая дочери пошевелиться. Она не испугалась, но совершенно ничего не поняла. А вот Карстен Эренфогель понял все прекрасно. И понял, как именно это можно использовать в будущем.
    Адельхайд визжала от восторга и носилась по всему дому, к мрачному удовольствию нянек: она получила то, о чем и помыслить даже не могла - разрешение получить образование. Отец отправляет ее учиться в Академию Изкарила, что в землях Тель-Ханадина. Это был ее шанс, и она обязана была им воспользоваться. 

    Академия казалась ей чем-то невероятным: красивая и величественная, она сильно разнилась с тем, что Адель видела до этого. Первые несколько недель она ходила по длинным высоким коридорам, слушая, как гулко отзывались ее шаги, и поверить не могла, что все то, что ей вдалбливали в голову в родных землях, не имело здесь силы. Никто не оборачивался, если она говорила громко, никто не пытался упрекнуть ее в чем-то только потому, что она девочка, а самое главное - никто больше не запрещал ей посещать библиотеку и читать все, что ее душе было угодно. Здесь были тысячи книг, содержащие такое огромное количество знаний, что у нее от одной лишь этой мысли дух захватывало - свитки, трактаты, старые карты, записи магов - она могла взять любую, и никто не станет вырывать ее из рук со словами «это знать юной барышне совсем ни к чему».
    А еще здесь можно было спрашивать. Задавать кучу вопросов, не страшась, что в ответ закатят глаза и отправят тебя играть с другими девочками. Адель очень скоро обнаружила, что совершенно не умеет учиться спокойно. Ей было недостаточно просто поверить на слово, если что-то было написано в книге, и зазубрить, она донимала преподавателей кучей вопросов, которые первое время принимали такое ее поведение за дерзость и издевку. Но вскоре, один за другим, поняли, что у девочки не только не по годам острый ум и огромная неуемная страсть к познанию всего нового, а материал она усваивает с удивительной скоростью, у нее еще и талант к магии.
    Поначалу в аудитории стояла гробовая тишина, кое где прерываемая смешками, а кто-то просто молча осуждал - Адель с невозмутимым видом ждала свои ответы, и каким же открытием оказалось то, что порой преподаватели сами не могли ответить на что-то, честно в этом признаваясь и отправляя ее в библиотеку. Здесь взрослые не заставляли поверить в то, что они знают все лучше тебя, но предлагали самостоятельно найти решение. Это было очередным глотком свежего воздуха после затхлых древних устоев Эрцхафена. И чем больше времени проходило, чем больше она находилась в стенах Академии, тем меньше в ней оставалось от той девочки, которую хотел в ней видеть отец.

    Первый год магия давалась ей не так хорошо, как хотелось бы, пламя больше повиновалось эмоциям, чем разуму. Стоило ей разозлиться на очередную неудачу, как пламя вздымалось яростно и высоко, приходилось прибегать к помощи преподавателя. Даже здесь она умудрялась выделяться, видимо, ей на роду было написано постоянно оказываться в центре внимания. Она неловко смеялась, когда однажды едва не умудрилась подпалить волосы парню, сидящему неподалеку, а как-то раз непредвиденная шалость все же удалась и плащ одной из девочек загорелся. Уследить за ней было сложно. Ее магия была такой же, как она сама: горячая, резкая, нетерпеливая, порывистая. И ей это безумно нравилось.

    Училась она жадно, даже слишком. Порой могла провести в библиотеке целый день в поисках нужной ей дополнительной литературы, список которой дали ей после урока. Не редкостью было и то, что она засиживалась за очередным трактатом до поздней ночи, а порой могла и вовсе не спать. Она делала заметки на полях своих собственных конспектов, рисовала схемы, спорила сама с собой, в общем, использовала по максимуму ту возможность, которую ей чудесным образом предоставили, стараясь выжать все, до последней крупицы знаний, одновременно осознавая, как мало времени у нее есть.
    Адель не любила готовых истин, ответов, которые ей преподнесли на блюде. Она начала пытаться докапываться до сути самостоятельно, пытаться понять принцип, основу. Порой что-то получалось, порой она несла заслуженное наказание за то, что в очередной раз умудрилась что-то спалить или испортить. Но преподаватели прекрасно видели, что за этим огненным характером и неповиновением, которое становилось тем более невыносимым, чем старше она становилась, скрывается редкая способность видеть причинно-следственные связи там, где другие видели просто набор разрозненных фактов.

    Со временем появились первые настоящие друзья. Она общалась со многими, у кого-то вызывая симпатию, у кого-то - интерес к ее знаниям, уважение к трудолюбию, кто-то тянулся к ее пламенному норову, словно желая одолжить немного тепла, а кого-то она жутко раздражала и бесила своим острым язычком, вечно сопровождавшим ее шумом и способностью сотворить хаос из любого даже самого складного порядка. Она мало чем теперь напоминала ту милую девочку из Эрцхафена, и отец скорее всего ужаснулся бы, увидев, какой она стала. Словно пламя выжгло из нее все то наносное, что в ней было, оставив лишь дикую кошку, которая, как и ее деймон - черный ягуар, всегда неотступно следовавший за ней - становилась все более неукротимой, своенравной и опасно свободной. И кажется, она совсем не скучала по дому. Разве что по своей младшей сестренке, Ханне, с которой она постоянно поддерживала связь и вела душевную переписку, рассказывая ей практически все, что с ней происходило. Да, теперь у нее появились свои собственные секреты, и постепенно она училась выбирать, что сказать следовало, а что нужно было оставить при себе.

    Больше всего в академии она сблизилась с Идой Лилиенталь, милой девочкой, которая чем-то очень сильно напоминала ей о сестре. Утонченная, нежная, уже в столь юном возрасте она обладала той красотой, которой суждено было с годами расцвести еще ярче. Светлая, она словно была противоположностью Адель, и притягивались они друг к другу с поразительной силой.
    Ида стала для нее негласной совестью, тем самым спокойным голосом внутри, который периодически напоминал, что далеко не всякую дверь обязательно вышибать ногой. Адельхайд же, в свою очередь, вытаскивала Иду из ее размеренного мира, делилась своими знаниями, втягивала в свои шалости. Они взрослели вместе.
    А после неожиданно подкралось то время, когда детство осталось где-то позади, и юность начала проступать в чертах лица, фигуре, в неловких паузах и заинтересованных взглядах со стороны молодых парней. Девушки шептались между собой по вечерам, обсуждая первые симпатии, неловкие встречи, собственные чувства. Ида была более постоянна и сдержанна, а вот Адель, напротив, очень быстро поняла, как ее красота влияет на противоположный пол, и без зазрения совести училась этим пользоваться. Могла быть очаровательной, иногда - совершенно невыносимой, а порой умудрялась быть и той, и другой одновременно. Молодых парней особенно сильно притягивала эта ее непредсказуемость и темпераментность, а вкупе с кошачьей внешностью и повадками она становилась особенно опасной.

    Годы в Академии пролетали быстро, из девочки, впервые переступившей ее порог с замирающим от восторга сердцем, Адельхайд превратилась в талантливую молодую женщину, резкую, уверенную, упрямую, наконец полностью обуздавшую огненную стихию. Ее имя знали преподаватели, ее исследовательские работы и помощь в лаборатории стали приносить первые собственные деньги, ее приглашали помогать младшим студентам. Она без каких-либо проблем справилась с экзаменами и к концу седьмого года обучения, в свои семнадцать лет, наконец получила заветную первую степень чародеев.
    Это была лишь первая дверь, которая распахнулась перед девушкой, за ней были новые исследования, более сложная магия, возможность глубже изучить огненную стихию, экспедиции, собственные наработки. Она хотела знать намного больше. Адельхайд Эренфогель хотела остаться и продолжить свое обучение. И потому письмо отца, доставленное в один из теплых летних вечеров, когда они вместе сидели с Идой и обсуждали свои планы на будущее, показалось ей в этот момент особенно жестоким. Он сообщал, что ее обучение следует считать завершенным, и она должна вернуться домой. Теперь она уже достаточно взрослая, следовало подумать о будущем, и он из любви к ней уже позаботился об этом, договорившись о ее браке. Теперь она не просто дочь Хранителя Эрцхафена, но еще и талантливая чародейка, отмеченная Академией, и станет замечательной партией для самого императора Этьенна. 
    Всего несколько сухих строчек. Несколько гребаных строчек, написанных размашистым небрежным почерком, словно отец куда-то торопился, но которые перечеркивали все то будущее, о котором она мечтала. Адель прочла письмо один раз, потом - второй, на третий ей стало смешно и она залилась своим низким грубоватым смехом, одновременно сминая бумагу, ловя на себе удивленный и немного встревоженный взгляд подруги. Как вообще она могла подумать, что Карстен Эренфогель стал воспринимать ее иначе. Она все так же ничего не решала в своей жизни. Но теперь кое что все-таки изменилось - ощутив, что такое свобода и возможность распоряжаться своей судьбой, она больше не собиралась отдавать бразды правления своей жизнью кому бы то ни было. Никогда больше.

    Адельхайд не стала просить разрешения остаться, не стала писать отцу длинных писем, пытаясь переубедить его. Она просто ушла, собрав с собой несколько смен одежды, дорожный плащ, деньги, накопленные за последние года работы в Академии, драгоценные украшения, собственный гримуар и самые необходимые магические принадлежности. Фамилию ей пришлось оставить в этих стенах, однако она была уверена, что однажды обязательно вернется. О побеге знала лишь Ида Лилиенталь - она намеревалась продолжить обучение, и девушки договорились поддерживать связь при помощи писем, защищенных магическими чарами. К тому же теперь именно Ида была связующим звеном между Адель и Ханной, отправляя зачарованные письма последней якобы от своего имени.

    Адельхайд Эренфогель - дочь Хранителя Эрцхафена, будущая жена императора, гордость их семьи и удачное вложение в будущее рода - исчезла, на ее место заступила молодая чародейка Адель с совершенно случайной фамилией Штайн. 

    Первые недели оказались тяжелее, чем она рассчитывала, а свобода вовсе не была похожа на красивую картинку, которую в детстве рисовало ее воображение: свобода требовала платить за комнату, покупать еду, самостоятельно чинить одежду. Никто больше не присылал ей деньги, не оплачивал дорогу. Зато никто и не указывал, что ей делать, и это казалось довольно справедливой ценой.
    Помог ей человек, которого она знала еще при Академии, - один из преподавателей, занимавшийся исследованиями в области пиромантии. Ему нужна была способная помощница, а он умел не задавать лишних вопросов. Следующие два года она провела, неустанно трудясь: разбирала старые рукописи, систематизировала записи, участвовала в экспериментах, где требовалось серьезное владение огненной стихией. Вместе со своим покровителем она ездила в экспедиции, обследовала, разыскивала сведения. Разумеется, ей за это платили. Адель не боялась марать руки, и со временем ей стали поступать и сторонние заказы. Это была та самая свобода, к которой она стремилась с детства, и вкус ее был упоительно сладок. Единственное, что омрачало ее жизнь - тоска по родному дому, неожиданно для нее самой тихо звучащая где-то внутри, постепенно нарастающая. Ей было не все равно на семью, она любила ее и от этого было особенно грустно. Отрадой были письма Ханны, которая слала их якобы Иде, а та тайком пересылала некой Штайн. Ее милая сестра исполнила долг, который предназначался ей, Адельхайд, и вышла за императора Этьенна, став его третьей женой. Именно через письма она позже узнает и о том, что сестра родила сына и наследника.

    Спустя два года Адель Штайн снова подала заявление в Академию Изкарила. Большинство преподавателей, разумеется, ее узнали, однако вопросов не было - тайн в этих стенах предостаточно, чтобы лезть в одну из них. Целых десять лет она вновь вдыхала тот же запах старого камня и чернил, смотрела в те же высокие окна, по которым вечерами словно стекал золотистый свет от заходящего солнца Тель-Ханадина, спускалась по тем же лестницам. Здесь она снова воссоединилась со своей дорогой подругой - Ида была на два курса старше, но их взаимоотношения совершенно не изменились. Разве что времени они проводили теперь куда меньше: Адель не могла позволить себе быть только студенткой. Днем она посещала занятия и помогала преподавателям, а по вечерам все так же продолжала брать частные заказы - за два года вне Академии она успела обзавестись какой никакой репутацией надежной грамотной чародейки.
    А вот ее дорогой Иде вскоре пришлось приостановить свое обучение и вернуться в Эрцхафен, по той же самой причине, по которой когда-то Адель вынуждена была скрываться от родного отца. Она даже не пыталась отговаривать подругу, понимая, что та ни за что не поступит так, как она, предпочтя покориться. Они договорились все так же продолжать переписку и не теряться, на чем пути их разошлись. 

***

    К концу своего обучения Адельхайд овладела на профессиональном уровне уже двумя областями магии: пиромантия как основная и защитная магия - дополнительная. Она получила долгожданную степень чародея-мастера и артефакт-накопитель к своим двадцати девяти годам, и теперь одной лишь свободы ей было мало - она хотела, чтобы ее имя имело вес, а к ее словам прислушивались. Адель Штайн не стала искать тихое место, где можно было наконец осесть, а отправилась странствовать.

    Три года она провела в пути, переезжая из одного города в другой, побывав там, куда академические экспедиции не снаряжали. Куда бы она ни отправилась, везде приобретала знания, опыт, имена, связи. Адель быстро поняла, что одного таланта в этом мире недостаточно: она могла быть выдающимся магом, и все равно оставаться тем, кого зовут лишь тогда, когда нужна его работа. А посему она начала выстраивать вокруг себя собственное влияние. Начиналось все довольно практично, с работы, просто теперь слухи о ней ширились и ползли за пределы Тель-Ханадина. Ее звали повторно, рекомендовали, кто-то платил за консультации. Адель постепенно обзаводилась знакомыми, запоминая, кто хорошо умел добывать редкие материалы, кто разбирался в артефактах, кому можно доверить работу, кто умел держать слово. Со временем ее стали узнавать в определенных кругах, а имя уже было не пустым звуком. Она перестала соглашаться на любую работу ради знаний, спокойно озвучивала цену за свои услуги. Адельхайд была все такой же несносной и дерзкой, спорила, а вещи называла своими именами, однако за резкостью окружающие начинали видеть главное - эта чародейка действительно знала, о чем говорила. Ее могли не любить, считать возмутительно неприличной, но все сложнее становилось считать ее незначительной.

***

    Весть о смерти сестры до сих пор острым чувством вины отзывается у Адельхайд глубоко внутри. Она очень хорошо помнит свой дом, иногда даже слишком, просыпаясь с высоко вздымающейся от быстрого дыхания грудью, остатками невысказанных на языке слов и пеленой таких родных, но далеких образов, постепенно таящих в предрассветном тумане. Удивительно, что можно провести так много лет вдали от места, где ты был по-детски счастлив, но все равно до мелочей помнить, как осенью выглядит двор, укутанный яркими листьями, словно пестрым шарфом, как мягко зимой снег ложится на подоконник, а иней причудливыми узорами рисует на стекле, помнить, как было холодно бежать утром по длинному коридору из своей комнаты, вдоль стен с портретами предков. Фамильный гобелен. Вечно строгий голос отца (мать она помнила очень смутно, та рано ушла из жизни, съеденная некой хворью, и вокруг девочки постоянно крутились нянечки, перенимая все внимание на себя). И помнить сестру. О, ее младшую сестренку, Ханну - на этом моменте всегда появлялась непонятная горечь во рту, и Адель поспешно старалась проглотить подступающий к горлу комок сожалений - мягкую, тихую, терпеливую. Она всегда внимательно слушала то, чему их обеих учили, и следовать правилам у нее получалось намного лучше. Адель частенько с этого потешалась в детстве и, что таить, в глубине души долгое время считала, что это делает сестру слабее. Чувствовала превосходство. Лишь спустя годы она поняла, что Ханна обладала своей собственной силой, просто другой - она умела любить людей, не стараясь их переделать. Была безмолвной наблюдательницей, пока Адельхайд плодила вокруг себя бурю и хаос, не желая принимать веками устоявшееся. Она таскала младшую сестренку за собой, сбегая от нянек, показывала ей книги из библиотеки отца, которые им запрещалось трогать, рассказывала, как однажды обязательно уедет отсюда и исследует этот мир, сделает нечто выдающееся, сама, а не просто будет стоять за чьей-то спиной и гордиться тем, что прикрывала тыл, не будет чьей-то тенью.
    Второе, что причиняло ей боль, давно сокрытую под слоем пепла от выжженного в родословной собственного имени, - отец действительно любил свою старшую дочь. Адельхайд не представляла, что творилось у него в душе, когда он узнал о ее побеге, когда в дальнейшем нанимал наемников из Фосмидора, не жалея никаких денег, ведь он никогда не был тираном. Намного проще было бы принять произошедшее, будь он жестоким человеком, однако он любил ее и гордился ею, и до самого конца так и не сумел понять, чего же ей не хватало: мужчина видел великолепное будущее для своей дочери, хотел дать ей все, и был уверен, что знает лучше.
    Разумеется, Адель не раз мысленно примеряла на себя это «лучше», представляя, какой была бы ее жизнь тогда: сытая, изнеженная, она вышла бы замуж за мужчину, которого для нее выбрали и которому она бы полностью принадлежала, родила детей, стала хозяйкой большого поместья. Научилась всему тому, что старательно ей вдалбливали в голову с самого детства - молчать, когда положено (всегда), делать, что велено, не выпячивать свой интеллект, ланью смотреть, соблюдать этикет, и никогда не лезть в дела мужские, быть хранительницей очага. Достаточно было этой мысленной картины, чтобы в очередной раз убедиться - ей в этом слишком тесно. Оно душило бы ее всю жизнь, и она никогда не была бы счастлива, прожила бы чью-то чужую роль.
    Возможно, она стала бы императрицей, и тогда ее дорогая, милая Ханна все еще была бы жива, и это единственная мысль, которая заставляет сердце тягостно сжиматься от невозвратно произошедшего. Эту мысль Адельхайд ненавидит больше всего, но это сейчас. А тогда она знала лишь то, что она не желает, чтобы ее собственное имя, которым она так гордится, исчезло за именем мужчины, которого даже не она выбирала. Ей нужна была ее собственная жизнь, полная выбора и свободы. 

***

    В какой-то момент она захотела сама решать, что именно стоит делать, а не просто принимать заказы. Деньги водились, и она не отказывала себе, наряжаясь, нанимая сопровождающих, вкушая вкусную пищу и дорогое вино. Красота ее со временем не только не стала увядать, но будто бы становилась еще более броской и яркой, Адель красит губы ярко-алым, глаза подводит густо сурьмой, смотрит хитро, призывно, порочно. Мужчины замечали ее не только как чародейку, они приглашали ее к себе на ужин, представляли знатным господам, пытались ухаживать. Она слишком хорошо знала цену собственному вниманию, а потому, даже вызывая вожделение, не обещала того, чего не собиралась давать.
    На одном из таких ужинов она познакомилась с мужчиной, уже имевшем состояние и некоторое положение. Он занимался торговлей артефактов и ему не хватало человека, который мог бы с помощью магии восстанавливать или усиливать их. Обширные познания Адель вкупе с защитной магией пришлись весьма кстати, и они договорились о совместном ведении дела. Это была ее личная победа - мужчины теперь не просто считались с ней, но и готовы были работать сообща, признавая в ней равную. 
    Дело пошло быстро; у ее делового партнера были деньги, связи и умение вести торговлю, у Адель - огромный багаж знаний за спиной, магия в руках и те самые упрямство и дотошность, которые всегда помогали докапываться до сути. Некоторые артефакты они скупали за бесценок, а после она часами, а порой и днями корпела над ними, возвращая их к жизни. Постепенно Адельхайд научилась понимать, где стоило рискнуть, где следовало отступить, а где потребовать гораздо больше, чем ей предлагали: в довесок к упрямству добавилась и здравая оценка ситуации, которая приходит обычно с опытом. Она училась вести переговоры, отличать настоящего знатока от человека, который лишь бросается громкими словами. Люди зависели от ее знаний, а некоторые молодые чародеи начали проситься к ней в обучение. За годы странствий она хорошо научилась разбираться в окружающих, а потому всегда замечала в человеке любопытство, настойчивость и умение не бросать начатое даже после череды неудач. Ей нравилось учить, и это открытие было неожиданным даже для нее самой.

***

    Порог эфлингтонской Академии Халазанн Адельхайд - больше не Штайн - Эренфогель переступила в 1472 году. К этому времени она перестала быть той, кто нуждался в чьем-либо одобрении (если вообще когда-либо нуждалась), женщина знала себе цену и имела прекрасное представление о том, на что была способна. Теперь она избирательно относилась к своему обучению, обращая внимания лишь на то, что ей было необходимо. Практически сразу Адель обзавелась учениками и здесь, а среди других преподавателей заслужила репутацию женщины, с которой порой нелегко было найти общий язык, однако не считаться было еще труднее. Кто-то завидовал ее яркости и таланту, кто-то мечтал подружиться с ней, кто-то просто хотел, однако все сходились на уважении к ее знаниям, опыту и редкой способности видеть практическую сторону даже в самой отвлеченной теории. При этом сама Адельхайд никогда не стремилась нравиться. Она была сложной, да, и находиться рядом с ней было роскошью, доступной лишь тем, кто мог сам чем-то ее зацепить.
    Спустя два года обучения в Халазанне в числе ее учеников оказался Фауст Раух, сын Иды - теперь уже Раух, - ее дорогой подруги, с которой они все так же поддерживали связь, пусть и очень редкую после ее выпуска из Изкарила. Она не собиралась давать никаких поблажек этому четырнадцатилетнему мальчугану просто потому, что он был ребенком ее подруги детства, никак не выделяла его. Однако она не могла не замечать, что он был способным: обладал хорошей памятью, быстро схватывал новое и, что нравилось ей больше всего и напоминало саму себя, он тоже не боялся задавать вопросы.
    Фауст был мальчишкой, талантливым, иногда - раздражающим, порой - удивительно забавным. Адель могла заставить его переписать заново расчеты, отправить по второму кругу в библиотеку в поисках ответа на один и тот же вопрос, - Фауст злился, а она смеялась в ответ. И постепенно происходило то, чего она не замечала, или просто не воспринимала всерьез - он начинал смотреть на нее иначе. Сперва это было просто уважение и восхищение ученика своим наставником, на которого хотелось ровняться. Он старался, из кожи вон лез, чтобы угодить ей, учился много, до одури, постепенно становясь ее самым лучшим учеником.

    Адель знала, какое производит впечатление, это была женщина, рядом с которой в принципе трудно было оставаться равнодушным; эта опасная грация, движения с легким промедлением, порой неожиданно срывающиеся на резкий бросок, прямая осанка и тот самый взгляд, от которого многие мужчины начинали запинаться. И не только мужчины.
    Она знала это, и относилась всегда играючи, с легкой насмешкой.
    А вот восхищение юного Фауста постепенно становилось глубже, становилось чем-то личным. Он начинал тянуться к ней не только как ученик к своему наставнику, испытывая обычную привязанность, но как юноша к женщине, чувства расцветали и постепенно приняли форму первой серьезной влюбленности. Его признание застало ее врасплох: Адель почти что с нежностью посмотрела на шестнадцатилетнего молодого парня, который стоял перед ней с совершенно серьезным выражением лица и, кажется, впервые в жизни не знал, куда деть собственные руки. Ну что она могла ответить ему? Какие бы слова она не подобрала, какую бы интонацию не придала своему голосу, это все равно не смогло бы избавить его от боли и первого серьезного разочарования. Чуть склонив голову, она ласково, почти печально произносит «это пройдет, котенок», а после между ними разрастается неловкая пауза, сопровождающаяся молчанием. Казалось, что целую вечность - на самом деле всего лишь миг, - а после Фауст порывисто срывается с места, мчась так быстро, что даже ее черный ягуар мог позавидовать такой скорости.

    На его выпуск из академии Адельхайд вручила Фаусту боевой посох, заказанный специально у одного из лучших мастеров, с которым она познакомилась еще в первый год своих странствий. Работа дорогая и качественная, пусть он поможет тебе и сохранит. Невидимая преграда между ними и напряжение, исходившее от юноши, сопровождали их все оставшееся обучение после того самого дня, но больше они никогда не затрагивали эту тему. А потом он уехал, и за оставшиеся три года у нее больше так и не появилось учеников, более способных, чем Фауст Раух.

    После крайне изнурительной серии сложнейших экзаменов ей наконец присваивается степень чародея-мастера и вручается перстень-накопитель с рубином. Теперь Адельхайд - обладательница высшей степени для чародея, в далеком детстве она даже помыслить не могла о том, что сумеет добиться таких высот. Сама, без фамильного имени и отцовских денег. Всю жизнь свободная, она имела право на выбор, мнение, голос. Мир был открыт перед ней, однако бесцельно блуждать ей более не хотелось, она уже получила то, чего от него желала. Взор ее на этот раз обратился в сторону столицы, где на троне сейчас - юный Тарен, младший сын ее родной сестры Ханны. И если однажды она уже сбежала, оставив дорогого ей человека и вверив ему свой долг, чем поплатилась впоследствии годами тоски и вины, то второй раз убегать она не собиралась. На этот раз был только ее собственный выбор. В память о сестре. Ради мальчика, оставшегося после нее. Ради той части прошлого, что выжжена и где-то позади. Она - последняя из Эренфогель, и свобода для нее теперь - вернуться.

***

    Наверное, на этом все, я написала гораздо больше, чем собиралась. И гораздо больше, чем когда-либо скажу тебе лично. Наверняка ты бы сейчас попытался сказать что-нибудь раздражающе мудрое, что я опять все усложняю и можно было бы просто поговорить, ведь ты давно уже не тот мальчишка, которого я знала в стенах Халазанна.
    Знаешь, я ненавижу, когда ты оказываешься прав.
    Но сейчас я могу смело признаться, что да, я действительно всю жизнь бежала от любви, считая ее слабостью и оковами, и в то же время принимая все свои важные решения именно из этой самой любви.
    И сейчас, котенок, я делаю то же самое.

    В руке, которой она держала письмо, вспыхивает огонек, лениво перебирается на бумагу, медлит, словно раздумывает, голоден ли он сейчас, а после благодарно хватает пламенной пастью букву за буквой, пока в руке не остается лишь горстка пепла. Последним, что оставалось, прежде чем исчезнуть, было

    Адельхайд Эренфогель

СПОСОБНОСТИ И НАВЫКИ:
ДЛЯ ВСЕХ:
• хорошо читает и пишет на эрцхафенском и эфлингтонском, чуть хуже на деламарском и ханадинском;
• прекрасная способность к обучению, огромная любознательность и способность докапываться до сути вещей;
• умеет вести переговоры и торговаться, находить общий язык с представителя разных слоев общества;
• всегда держит при себе небольшой кинжал, хоть и не особенно сильно умеет им пользоваться, больше полагаясь на магию;
• хорошо умеет ездить верхом, любит дорогих породистых лошадей;
• в принципе любит дорогие вещи – роскошную одежду, украшения - знает им цену и понимает, почему они так стоят, ее вкус отменный и не является пустым тщеславием, это для нее – еще одна форма свободы;
• но прекрасно может обходиться и без всего этого в случае необходимости;
• яркая алая помада и подводка из черной сурьмы – неизменные спутники;
• хорошо умеет разбираться в людях, понимает мужское внимание, пользуется своей красотой и не считает это чем-то зазорным;
• коллекционирует старинные книги, не только магические.

ДЛЯ ЧАРОДЕЕВ:
• чародей-магистр, степень получена в 1487 году;
• специализируется на пиромантии и защитной магии;
• артефакты-накопители, в том числе полученные после выпуска из Академий; может черпать из внешних источников, если таковые имеются поблизости;
• деймон – черный ягуар по кличке Кальдер.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Хронология

ПРИМЕР ПОСТА

За окном послышались приглушенные голоса, хруст камушков под пыльными с дороги сапогами, и Дариан, словно наконец вспомнив, что находится в этой реальности, громко выдохнул и с раздражением захлопнул лежащую перед собой тетрадь, откинул ее на дальний конец стола. Вся потрепанная, с загнутыми кое-где страницами – верный признак, что пользовались ей даже слишком часто – она будто бы сейчас была виновницей того, что брови ее хозяина были угрюмо нахмурены, а меж ними пролегла глубокая морщина. Пальцы нервно отбивали дробь по деревянной столешнице, пока молодой мужчина собирал в голове воедино разрозненный пазл из правильных поз, наиболее удобных для его тела маневров и ситуаций, где именно они могли бы быть применимы лучше всего.
Воинское искусство – или как там его назвал Ричард – давалось Волкхарту вечными синяками по всему телу, разбитым лицом, вытрепанными в труху нервами. Хотелось бы думать, что все дело в Йорвальде – этот пронырливый и не в меру наглый цепной пес и трех слов связать не мог, а все объяснения как нужно правильно сводились к чему-то вроде «одна ошибка и ты ошибся». Именно Йорвальд еще с самой их первой встречи поглядывал на него с едва скрываемой неприязнью, а систематическое избиение в целях тренировки, Дариан был уверен, вызывало у его «преподавателя» чувство высокомерного превосходства. Терпя вечные насмешки от других наемников, Йорвальду недостаточно было того, чтобы вымещать свою озлобленность на тех, кто попадал под карающий взор фатума. Нет, этой грязной шавке было недостаточно, ей нужен был именно тот, кто пользовался авторитетом среди своих, но при этом в чем-то оказался не лучше ее самой. А сражаться Йорвальд умел, стоило в этом отдать ему должное.
Да, хотелось бы так думать и обвинить кого-то другого в своей неудаче, однако Дариан знал – причина в нем самом. Ему было недостаточно только практики. Понадеяться на то, что навык приобретется за годы тренировок просто потому, что тело само начнет автоматически реагировать как надо, памятуя о боли – отлично, и это позволило научиться сражаться. Но на уровне, недостаточном того, которого ждал от него Ричард. Которого ждал от себя он сам. Беспокойный разум требовал анализа, понимания того, что конкретно делал не так. Он уже не раз принимал участие в различных вылазках, однако чувствовал, что этого было мало. Чертовски мало для него, жаждущего знаний.
Именно поэтому уже несколько часов как он сидит, склонившись над этой тетрадью, исписанной своими заметками, пестревшей схемами, прерывающимися то тут, то там порывистыми зачеркиваниями, и в очередной раз прогоняет вчерашний удар, который сбил его с ног так, что весь воздух разом выбило из легких. Что нужно было сделать, дабы уклониться – вариантов много. Порой казалась чушью вся эта теория, обычно ты просто сражаешься, и вместе с накопленными годами приходит и опыт. Так это работало у всех, кто его окружал здесь. И так это работало с изучением того же письма у него самого. Но так почему-то не работало с боевыми навыками. И только практики для него, видимо, было недостаточно.
Нет, он все же был рад, что Йорвальд так к нему относился. Этот поганец хотя бы не улыбался ему только потому, что он приглянулся самому Ричарду. А уж без доверия он как-нибудь проживет. В мире воров и наемников в принципе нельзя было никому доверять: вопрос лишь в количестве денег, за которые тебя предадут. И спокойно спать можно лишь до тех пор, пока твоя кормящая рука – самая щедрая.
А уж если серьезно задумываться о доверии, так ведь позволить подставить клинок к своему горлу – не самая ли высокая степень оного?
Свет из единственного окна сместился в сторону, обнажая и пуская первые тени. Вечерело. Мужчина наконец соизволил подняться, расправляя затекшие плечи, направляясь к двери, захватив по пути небольшие клинки. Сухие доски под ногами поскрипывали, как-то слишком лениво-успокаивающе. Уж не они ли были причиной того, что он всегда выходил отсюда со скучающе-равнодушным выражением на лице, зная, что совсем скоро его в очередной раз отправят в нокаут? Ничто не могло изменить главного – его задача оставалась ясной и прежней. Всегда ли он терпел поражение? Нет, не всегда. Но Йорвальд очень старался, чтобы ни один его урок не прошел на теле Дариана бесследно.
И это будоражило. Подогревало азарт.
Боль добиралась до самых сокровенных тайников его сознания, выжимая из него все ложное, напускное, всякую склонность к слишком высокой самооценке, и внушало мысль, что он всего лишь смертное существо.
Боль делала его еще более живым, более искренним.
И поэтому он так стремился познать ее еще сильнее. Это то, в чем он все еще не преуспел.

Как и всегда, наемник ждал его. На протяжении пяти лет песок этого места стабильно орошала его кровь. Обходилось и не без зрителей: праздные зеваки в лице слоняющихся без дела воронов иногда приходили за хлебом и зрелищем, хохотали и улюлюкали, однако больше это относилось к Йорвальду: Волкхарт чувствовал, что в большинстве своем сюда приходили те, кому он импонировал (если такое чувство вообще могли испытывать в банде головорезов), и, возможно, были даже сочувствующие. Они все никак не могли взять в толк, зачем Дариан продолжал свои тренировки, уже приобретя навыки, способные позволить ему в большинстве случаев постоять за себя.
«Малец еще, Йорвальд уже лет тридцать как держит меч в руках, говорят, что с ним и родился. Повоюет с наше - научится».
Но ему было недостаточно. Он знал, что может больше. Ощущал это покалыванием в пальцах, сжимающих рукоять оружия. Нетерпеливой дрожью в ногах. Весь – будто оголенный провод – он жаждал большего.
Достает неспешно клинки, привычным жестом втыкая их в ближайшее дерево. Вертит головой, разминая шейные позвонки. На этот раз никого не было, только сам Йорвальд стоял в стороне, скрестив руки на груди, и в его глазах, как обычно, читалось лишь скучающее презрение опытного наемника. И привычная неприязнь плескалась где-то поблизости. Вот и отлично. Дариан скользит беглым взглядом по противнику в поисках оружия, и, убедившись в его видимом отсутствии, кивком головы приветствует, а после, не дожидаясь ответа, выходит вперед.
Все до безобразия уже так знакомо: кружа друг напротив друга, они словно выполняли негласно согласованный ритуал. А после Йорвальд сделал резкий выпад, намереваясь достать его прямым ударом в лицо. Это было слишком просто, и Дариан среагировал мгновенно, коротко уклонившись влево, достаточно вовремя, но почувствовав, как кулак проходит в опасной близости от уха. Пока оппонент все еще двигался по инерции и не перестроился, в следующую же секунду Волкхарт с уже перенесенным весом тела пробил его снизу в корпус, заставив согнуться. Всего на чуть-чуть, потому что практически сразу наемник снова атаковал его, в согнутом положении, намереваясь сбить с ног. Мужчина успешно ушел в сторону, а после, не мешкая, с полуразворота ударил тяжелым ботинком в колено. И еще раз. Но не рассчитал скорость, с которой будет произведена эта вторая атака, чем и поплатился: наемник быстро среагировал, перехватывая его ногу, лишая равновесия и одновременно наотмашь нанося удар тяжелым кулаком прямо в челюсть.
Чтож, этот вариант не прокатил, так и запишем. Довольно глупо было повторять один и тот же удар, но в рукопашном бою с ним это случалось частенько. Мир вокруг оглушительно звякнул, удар был такой силы, что клацнули зубы, на губах появился металлический привкус. Этот ублюдок вложил все свои силы, и, падая на землю, он уже ощущал в ушах монотонный гул, сквозь который едва пробивались звуки удаляющихся торжественных шагов наставника.
На какое-то мгновение тело отказывалось ему подчиняться, однако Волкхарт и не спешил подниматься. Он старался сохранять то же спокойствие (хотелось так думать), с которым сюда пришел, однако сквозь стиснутые зубы чувствовал, как острыми иглами из самых дальних глубин сознания прорывается ярость, и он, приподнявшись, сплевывает ее на песок вместе с кровью из разбитой губы:
- Твою мать, да какой же кретин, черт меня подери!

Дариан Волкхарт